Tuesday, 22. August 2017

Visitantes

1162531

Búsqueda

AGON en Facebook

Compártenos

Share to Facebook Share to Twitter Share to Linkedin Share to Myspace Share to Delicious Share to Google 

Compartir

idseslogo

CRONOLOGÍA      BIBLIOGRAFÍA       ESTUDIOS       RESEÑAS         ACTIVIDADES


 

ИССЛЕДОВАНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА У ДОСТОЕВСКОГО

Валентина Миронова

DostoCro

 

Достоевского с полным правом можно назвать патриархом и пророком в русской литературе и культуре в целом. Чем же так дорог нам этот писатель, в чем необыкновенно притягательная сила его творчества? Ответ на этот вопрос можно найти у самого Достоевского, который еще в начале творческого пути писал: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».(1) Он оставался верным этому кредо всю жизнь: вставал на защиту униженных и оскорбленных, призывал к любви и человечности, восхищался добротой и бескорыстностью, но при этом как никто другой знал, что человек в том числе слаб и порочен. Это лишенное осуждения принятие человека во всей его двойственной полноте и отличает Достоевского как гениального писателя, мыслителя и психолога.

Он словно бы взрывает традиционную культуру с ее стройной системой ответов, и мы оказываемся перед лицом сложнейших бытийных вопросов. Как могут сосуществовать в человеке утонченность и ущербность, доброта и подлость, стремление к идеалу и падение вплоть до преступления? Достоевский сам хорошо прочувствовал роковую силу искушения и самообмана, постиг разрушающую силу страсти на грани порока, ошибался и отходил от истины. Даже в мировоззрении его соборность уникальным образом сосуществовала с персонализмом. Вся его жизнь является свидетельством того, что убеждения – одно, а человек – совсем другое. Однако все это не есть доказательство нелицеприятного двуличия или, выражаясь по-достоевски, «двойничества», это та самая двойственность, лежащая в основе несовершенной человеческой природы, и «широта», которая сильнее идей и порой даже личных интересов.

Откровения Достоевского предельно натуралистичны. Его герои, как и сам писатель, непрерывно терзаются и испытываются противоречиями, которые способны в конце концов либо парализовать человека, либо привести его к духовным вершинам. Личный путь Достоевского был от мучительного «горнила сомнений» до «осанны», поэтому он никогда никого не клеймит, но старается излечить правдой. Исповедальность его художественного товрчества очевидна: он проделывает вместе с Раскольниковым, Рогожиным и Ставрогиным полный путь от преступного помысла к его осуществлению, а потом опять вместе с ними болезненно ищет путь к покаянию и раскаянию.

Путь этот чрезвычайно труден. Достоевский скорее заставляет мучительно искать ответы на метафизические вопросы, чем дает их в готовом виде. Можно сказать, писатель благословляет каждого из нас на этот сложнейший путь духа в поисках нравственного выбора. И сопровождает, потому что вне зависимости от отношения к Достоевскому, раз соприкоснувшись с ним, уже невозможно жить так, как до него.

Почти все переступают через совесть, противятся ее голосу и тем самым тяжко обременяют ее, а затем страдают от угрызений. Но для каждого в любой миг открыт тайный путь к обновлению и исцелению. Не случайно Достоевский разделял человека и его преступление. По его мнению,  в искренних и глубоких душах ошибка, грех порождают страдание и самоотречение, а это и есть благодатное очищение, восстановление искаженной человечности.

Достоевского порой называют идеалистом, но в «Дневнике писателя» он точнее определил свой метод, назвав его «реализмом в высшей степени». На самом деле писатель довольно скептически и недоверчиво относился к покаянию «великого грешника», прекрасно понимал, что для многих обновление заперто, и тем не менее всегда верил в нравственные возможности духа. Неисповедимы его пути, и завтра может произойти то, во что не верилось вчера. Двойственность человеческой натуры толкает героев Достоевского на совершение чудовищных поступков, исходя из высоких помыслов, а после падения непрерывно терзает укорами совести. Выходит, что путем внутренней катастрофы зло может перейти в добро.

Пророческий дар Достоевского состоит в первую очередь не в сходстве с жизнью, а в вести о грядущем. По нему, истинный реализм не отрицает идеального, а напротив, обязательно предполагает его, поскольку изображает события «с прибавкою всего последующего развития». Это четко отражено в его символе веры: «Нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».(2)

Не находя опоры внутри человека, Достоевский привносил ее в душу Богом. В вере он видел единственный источник живой жизни на земле и истинную опору нравственного закона. Сущность веры – вера, а не доказательства бытия Божьего. Вера – откровение, а не довод. Если нет веры в Бога и бессмертие, то упраздняется всякий нравственный закон, оказывается «все позволено». Место религии не остается пустым, ей на смену приходят атеистические теории морали, но роковым образом они в свою очередь всегда замещаются своеволием и духовной анархией.

Яркое доказательство тому представляет Раскольников, герой романа «Преступление и наказание». Он по-своему определил, что есть добро и что есть зло, разрешив себе «кровь по совести» – пожертвовать старухой-процентщицей, одной «тварью», во имя блага человечества. Катастрофическая бедность подтолкнула его к этим мыслям, но все-таки не она, а идея о сверхчеловеке стала главным мотивом совершенного убийства. В противопоставление ей «вечная Сонечка» собственным примером демонстрирует подлинное добро, заключающееся в христианской идее свободного самопожертвования для других, потому что нельзя отнять ничью жизнь по совести, по совести можно только отдать свою жизнь. Нельзя построить счастье за счет страдания и гибели даже одного человека, пусть и последнего человека. Невозможно ни для всего человечества, ни для себя лично. Если, конечно, ты Человек. Таким образом, убийственная логика Раскольникова все-таки побеждается христианской правдой Сонечки.

Путь к духовному воскресению героя начинается с его добровольного признания в совершенном преступлении и принятии каторги. Известно, что для Достоевского страдание всегда имело большой очищающий смысл. Искупление вины и просветление души неразрывно с ним связаны, поэтому «арифметике» Раскольникова он противопоставляет смысл страдания: «Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием... Человек заслуживает свое счастье, и всегда страданием».(3)

И еще одна мысль ярко прослеживается в этом романе, мысль о том, что даже в великом страдании добровольного самопожертвования есть свое счастье, своя великая радость, которая выпадает Сонечке. Вообще в страдании видел Достоевский знак высшего достоинства человека, знак свободного существа, а в трудном свободном выборе добра – богоподобие. Не случайно он так любил «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля. Образ Богоматери с Младенцем на руках, словно парящей навстречу людям, завораживал его. Он подолгу не мог отрывать взгляда от глубоко затаенного, полного света и скорби страдания Мадонны, Матери, прозревшей крестный путь своего Сына. В эти мгновения Достоевский отчетливо понимал, что есть сила, способная победить хаос и сомнения, вседозволенность и шаткость. Называется она со-страданием. Только такая высшая духовная красота способна спасти и спасет мир.

Князь Мышкин, герой романа «Идиот», который произносит эти слова, своим собственным примером, казалось бы, опровергает их. Выжить в материальном мире, будучи столь духовным, невозможно. Остается либо приспособиться, либо погибнуть. Но понимать Достоевского нужно гораздо глубже: ведь Бог тоже был беззащитен перед распявшими его людьми, но кто в конечном счете побеждает?

О творчестве Достоевского можно говорить как о художественной форме религиозного откровения. Он не развивает догматические идеи церкви, но пробуждает религиозные чувства. Вспомним старца Зосиму из романа «Братья Карамазовы». Он учит религиозно понимать окружающую действительность, а также принимать страдание и грех чужой и собственный как неизбежный спутник мирской жизни. Он ясно осознает сверхиндивидуальную основу греха, чтобы ставить его в счет каждому отдельному человеку. Так же как спасение, грех имеет соборный характер, и в нем нельзя отъединяться друг от друга: «Знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех и за всякого человека на сей земле».(4)

Откровения Достоевского порой настолько неожиданны и непохожи на привычные ответы, выстроенные традиционной культурой, что абсолютно соглашаешься с Николаем Бердяевым, который написал в свое время: «Глубокое чтение Достоевского есть всегда событие в жизни, оно обжигает, и душа получает новое огненное крещение. Человек, приобщившийся к миру Достоевского, становится новым человеком, ему раскрываются иные измерения бытия».(5)

А образное определение этого мира можно найти в хорошо известном стихотворении Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны», которое является поэтическим изложением великопостной молитвы Ефрема Сирина. Его можно назвать квинтэссенцией идей Достоевского, в нем словно бы слышится голос самого писателя.

 

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

 


(1) Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 15. СПб.: Наука, 1996. С.21.

(2) Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 15. СПб.: Наука, 1996. С.96.

(3) Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 5. Л.: Наука, 1989. С.528.

(4) Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 9. Л.: Наука, 1991. С.183.

(5) Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Praha: YMCA-PRESS, 1923. Гл.1.

(6) Пушкин А.С. Собрание сочинений в десяти томах. Т.2. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959. С.456.